LarioArea (larioarea) wrote,
LarioArea
larioarea

Category:

Разговор с Павлом Палажченко 2

Продолжение. Начало читайте

Источник:

Трудности перевода. Павел Палажченко
Археология 16/10/2012 21:05

МЕДВЕДЕВ: И снова добрый вечер, программа «Археология». Говорим сегодня с переводчиком Павлом Палажченко о трудностях перевода устного и письменного, вообще о роли перевода в нашей культуре. Перевод – это некая сервисная функция культуры, или какой-то внутренне необходимый ее механизм, некий стержневой механизм культуры?

ПАЛАЖЧЕНКО: Я думаю, и то, и другое. Но, безусловно, роль перевода как стержневого механизма культуры очень велика. В русской культуре она традиционно велика. Россия – страна во всех отношениях, так сказать, догоняющая, иногда перегоняющая в результате того, что набирает быстрый темп, догоняя. Но по отношению к Европе Россия на протяжении длительного времени в плане культуры была страной воспринимающей.

МЕДВЕДЕВ: Россия – это вообще, я абсолютно с вами согласен, я считаю, что Россия – это переводная история, собственно, начиная с нашего языка, который создали Кирилл и Мефодий, для нас адаптировали, для славян.

ПАЛАЖЧЕНКО: Они азбуку адаптировали, алфавит.

МЕДВЕДЕВ: Да.

ПАЛАЖЧЕНКО: Язык все-таки не они создавали.

МЕДВЕДЕВ: Ну, язык богослужений, если брать церковнославянский, который уже затем транслировался каким-то образом.

ПАЛАЖЧЕНКО: Нет, но еще кто создавал русский язык, современный русский язык – это Карамзин и его современники, которые придумали огромное количество слов, которые мы воспринимаем как совершенно органичные: скажем, слова «промышленность», «производство» и так далее – это же они придумали. Придумали, взяв аналоги немецких морфем, русские аналоги немецких морфем, и составив эти слова: «влияние»… Самые такие слова, «влияние» – это же…

МЕДВЕДЕВ: Einfluss.

ПАЛАЖЧЕНКО: Конечно, конечно. Это все придумал Карамзин, его современники. Во многом Карамзин и другие. Конечно, русский язык в этом смысле создан, и мечты Солженицына о том, что можно вернуться к более старому языку (его раздражало чрезмерное влияние иностранных языков) – все-таки это утопические такие мечты.

МЕДВЕДЕВ: Влияние как раз.

ПАЛАЖЧЕНКО: Да, при всем к нему уважении. Русская культура тоже не могла жить без переводов. На уровень, когда уже нас стали переводить, и без нас не смогла европейская культура, мы вышли при Пушкине, некоторое время там оставались, и потом вплоть до Достоевского, Чехова, Толстого этого не было. Потом так получилось, что Европа почувствовала, что ей нужны русские классики, и пошел перевод в обратном направлении. И он тоже до некоторой степени для европейцев был стержневым явлением. Европа тогда воспринимала русскую культуру как нечто ей совершенно необходимое, начиная от Проспера Мериме, Флобера и других, это факт.

МЕДВЕДЕВ: Затем Чехов, который, собственно, весь XX век, всю литературу абсурда дал.

ПАЛАЖЧЕНКО: Вот именно. И, я считаю, получается так, что перевод является не каким-то сервисом, а стержневым явлением не только для России с особенностями ее истории, но и для некоторых других культур. В XXI веке, в конце XX века – пожалуй, в меньшей степени. Есть, пожалуй, не то что взаимная культурная изоляция, но меньше взаимный культурный интерес. Это приходится с сожалением констатировать. Тем не менее, для русской культуры, для российской культуры это по-прежнему важнейшая часть нашей жизни, нашей культурной эволюции.

МЕДВЕДЕВ: Ну да, потому что, я думаю, речь идет о переводе… Собственно, есть разные слова для обозначения перевода. Есть вот это латинское «translatio», а есть «traductio».

ПАЛАЖЧЕНКО: Ну, есть интерпретация. Устный перевод – это называется «интерпретация».

МЕДВЕДЕВ: Да, интерпретация.

ПАЛАЖЧЕНКО: Конечно.

МЕДВЕДЕВ: И перевод – это, собственно, некая трансляция культуры всей, в том числе и культурных форм. Скажем, я не знаю, Жуковский писал баллады. Баллады – это же переводная форма. Или, скажем, Шекспир писал сонеты. Сонеты он взял у Петрарки.

ПАЛАЖЧЕНКО: Да.

МЕДВЕДЕВ: Это опять-таки переводная форма. Так что в этом смысле, конечно, очень часто мне приходилось сталкиваться с тем, что, скажем, к переводчикам относятся как к некоему сервисному персоналу, который где-то там, на окраинах конференции работает: ну, официанты принесли что-то, переводчики перевели. Даже с таким приходилось встречаться, скажем, написано: «В составе советской делегации 15 человек и два переводчика», – вот такое. И мне кажется, что здесь абсолютное непонимание того, что механизмы перевода – они вообще дают состояться человеческой культуре.

ПАЛАЖЧЕНКО: Конечно.

МЕДВЕДЕВ: Ничего бы не было. Вообще (я не знаю, согласитесь или нет) все практически культуры переводные, за исключением, может, Древнего Китая, Древней Индии и, я не знаю, Древней Греции.

ПАЛАЖЧЕНКО: Вы знаете, большие культуры взаимодействуют. Малые культуры иногда немножко боятся взаимодействовать, потому что опасаются, что все захлестнет. Скажем, исландский язык – это язык без заимствований. Венгерский язык – тоже язык без заимствований. Практически заимствований там нет, любое понятие, начиная от телефона, телеграфа – такие интернациональные слова, которые практически во всех языках одинаковые, но с поправками, они должны переводить на свой язык, используя морфемы, мельчайшие единицы слоговые, грубо говоря.

МЕДВЕДЕВ: Финский еще такой же.

ПАЛАЖЧЕНКО: Финский – тоже, да. Из слогов они вынуждены делать новые слова. То же самое – китайский язык, хотя это большая культура. Китайский язык в силу сложившейся традиции практически ничего не заимствует. Китайцы ставят рядом два иероглифа: «электричество» и «мозг», получается «компьютер». Исландцы ставят рядом две морфемы, два слога, и подобно Карамзину, придумавшему слово «влияние», придумывают слово для обозначения любого иностранного, инокультурного явления. Это одна сторона и одна, не скажу «крайность», но, во всяком случае, один край этого спектра.

На другом краю этого спектра японцы, которые совершено спокойно заимствуют слова, в том числе, на первый взгляд, существующие в их языке. Я как-то слушал перевод на японский язык с английского, и слышу – все время используется слово «approach». Это «approach» английское. «Неужели у вас нет слова «подход»? – Ну, есть слово, похожее слово есть. Но как-то удобнее это заимствование. Знаете, – они говорят, – в нашем языке любое заимствование, попадая в нашу среду, как-то очень быстро поглощается и становится нашим. Мы этого не боимся», – сказали японцы. И действительно, когда слушаешь японскую речь, очень часто слышишь японские слова.

Русский язык где-то посередине, и русская культура где-то посередине. Мы все время боимся заимствований, а с другой стороны, мы их делаем. Переводчики, конечно, не должны здесь бежать впереди паровоза. Но мы миримся с тем, что за нас уже это сделали другие. Как правило, это делают эксперты, специалисты, которые говорят: «Нам удобнее заимствования». Мы им говорим, социологам, например: «Ну почему же вы хотите, чтобы «identity» мы переводили как «идентичность»? Есть же такие прекрасные слова, как «самобытность», «своеобразие» и так далее». Они говорят: «Нет, нам удобнее так. Нам удобнее слово «идентичность», потому что идентичность – это не обязательно своеобразие. Она состоит как из своеобразных элементов, так и из элементов, общих для всех культур». Вот они нам так говорят – ну, мы, переводчики, в конце концов, соглашаемся и идем на заимствования. С другой стороны, русский язык – он не должен бояться заимствований, потому что очень быстро заимствования обрастают русскими волосами. Позаимствовали «PR» – и уже есть слово…

МЕДВЕДЕВ: «Пиарщик».

ПАЛАЖЧЕНКО: «Отпиарить», «пиарщик», «пропиарить» и так далее, видите? Поэтому, наверное, особенно бояться не стоит, русский язык в этом отношении довольно хорошо все перерабатывает.

МЕДВЕДЕВ: В русском есть вообще некое такое (вы, наверное, сейчас скажете, что нет), некий такой изоляционизм языковой. Я поясню. Скажем, меня очень раздражает всегда, что у нас дублируются фильмы на английский язык, что у нас нет подстрочника. Не подстрочника, а субтитров.

ПАЛАЖЧЕНКО: Вы имеете в виду субтитры иностранных фильмов?

МЕДВЕДЕВ: Да, субтитры иностранных фильмов. Мне кажется, будь у нас субтитры, культура языковой грамотности…

ПАЛАЖЧЕНКО: Я сторонник субтитров, конечно.

МЕДВЕДЕВ: …Населения, скажем, то, что происходит в Скандинавии, в Голландии, где просто все дети к 15 годам уже бегло говорят по-английски, потому что они все фильмы смотрят с субтитрами.

ПАЛАЖЧЕНКО: Самое главное – телевидение, они сериалы смотрят.

МЕДВЕДЕВ: И сериалы, да.

ПАЛАЖЧЕНКО: Это важнее даже, чем фильмы, потому что в кино редко выбираются люди, и DVD редко ставят. Вы знаете, тут сложно. Есть культуры, в которых зрители предпочитают субтитры, и есть культуры и страны, где зрители предпочитают дубляж. В Германии предпочитают дубляж, в Швейцарии один сеанс идет дубляж, другой сеанс идут субтитры.

Это решаем не мы с вами, это решают прокатчики. И прокатчики наши пришли к выводу, что в Москве достаточно пяти-шести театров, где идут фильмы с субтитрами. Все остальное, все голливудские блокбастеры – «Аватар», все это, «Титаник» и так далее – прокатчики нам говорят, что нужен дубляж, русский зритель привык к дубляжу.

Я, конечно, с удовольствием хожу в «Пять Звезд», хожу в «35ММ», смотрю там фильмы без дубляжа, с субтитрами (мне это очень нравится), критикую эти субтитры, потому что, к сожалению, многие прокатные организации отдают это неквалифицированным переводчикам. С другой стороны, есть и замечательные примеры, очень хороший дубляж «Секса в одном городе».

МЕДВЕДЕВ: «В большом городе».

ПАЛАЖЧЕНКО: «В большом городе». Очень неплохой дубляж, очень приличный дубляж, и по интонации, а главное – сам перевод неплохой.

МЕДВЕДЕВ: Мне кажется, это да, это может быть, но при этом все-таки теряется огромная эстетическая вселенная…

ПАЛАЖЧЕНКО: Конечно.

МЕДВЕДЕВ: …Потому что те голоса артистов, которые соответствуют их облику – это отдельная музыка.

ПАЛАЖЧЕНКО: Да. Я наши эти стандартные дубляжные голоса и интонации, честно вам скажу, недолюбливаю.

МЕДВЕДЕВ: Конечно.

ПАЛАЖЧЕНКО: Потому что какие-то интонации, которые, наверное, все-таки больше в последние 20-25 лет. Я вспоминаю фильмы, которые дублировал… Скажем, когда Белявский дублировал Мастроянни – здорово у него это получалось, у него не было искусственных интонаций, не было.

***

МЕДВЕДЕВ: Ну да. Вы знаете, я не соглашусь, что это как бы люди так хотят. Мне кажется, что есть такой очень большой культурный и в итоге политический запрос на то, чтобы был дубляж и не было иностранных символов, не было иностранной речи и иностранной графики.

ПАЛАЖЧЕНКО: Ну, не знаю. Так нам говорят прокатчики. Кстати, для переводчиков все равно.

МЕДВЕДЕВ: Да.

ПАЛАЖЧЕНКО: Переводчик готовит, и субтитры делает, и делает текст для дубляжа. Правда, при подготовке текста для дубляжа еще редактор активно работает, потому что надо еще соотнести это с движением губ ситуативным и так далее. Субтитры в этом отношении немножко проще.

МЕДВЕДЕВ: Проще.

ПАЛАЖЧЕНКО: Но это позиция прокатчиков, прокатчики считают, что на «Аватар», скажем, или на «Титаник», или на «Пиратов Карибского моря», если это будут субтитры, массовый зритель не пойдет. Ну, считают так.

МЕДВЕДЕВ: Ну понятно. Но кажется, надо менять культуру. Скажем, почему это в Германии? В Германии потому, что все это, скажем, (Неразборчиво.), культ (Неразборчиво.), во Франции – потому что la belle Франция, и вообще они до сих пор страдают, что французский перестал быть главным международным языком.

ПАЛАЖЧЕНКО: Ну подождите, во Франции фильмы показывают и в дубляже, и с субтитрами. И так, и так показывают.

МЕДВЕДЕВ: Там нет разве такого культа дубляжа…

ПАЛАЖЧЕНКО: Культа нет, хотя блокбастеры дублируют.

МЕДВЕДЕВ: …И вообще неприятия английского?

ПАЛАЖЧЕНКО: Нет, блокбастеры, как правило, дублируют. А зайдите в любой кинотеатр – значительная часть фильмов английских, американских, немецкие фильмы там показывают. Там модны сейчас, во Франции, фильмы иранские, израильские, из этих всех стран. Все они идут с субтитрами.

МЕДВЕДЕВ: Они идут с субтитрами?

ПАЛАЖЧЕНКО: С субтитрами, да.

МЕДВЕДЕВ: Если говорить об английском, вы знаете, меня всегда очень интриговал вопрос, когда… Я думаю, многие наши слушатели, которые переводили письменные тексты с русского на английский, английские на русский, всегда замечают гораздо большую емкость английского языка.

ПАЛАЖЧЕНКО: Конечно.

МЕДВЕДЕВ: На 25%, по-моему, он более емкий.

ПАЛАЖЧЕНКО: 15-20% при переводе с английского языка на русский – это допускаемое увеличение текста.

МЕДВЕДЕВ: Чем объяснить? Я общался со знакомыми переводчиками-синхронистами, они, в частности, выдвигали теорию, что английский вообще как язык более развит, чем русский. У них более была длительная лингвистическая, так скажем, история, социальная история английского языка. У них была больше общественная жизнь, они выражали более емкие понятия. Грубо говоря, английская литература старше русской литературы. И собственно, в результате своего исторического развития английский стал более емким, экспрессивным и универсальным.

ПАЛАЖЧЕНКО: Вы знаете, что считать развитием. Английский язык потерял всю свою глагольную флексию полностью, потерял все падежи, которые были – он все потерял. Значит, это не развитие, а это, наоборот, казалось бы, упрощение.

МЕДВЕДЕВ: Упрощение, особенно в американском варианте.

ПАЛАЖЧЕНКО: Английский язык – аналитический. Русский язык – синтетический. Английский язык состоит из коротких слов, русский язык состоит из длинных слов с приставками, суффиксами и окончаниями. Поэтому в русском языке огромное количество слов, которые выражают понятия, выражаемые на английском языке целыми комбинациями, а иногда целыми предложениями. И если говорить о развитости языка, то кто-то может сказать, что наличие таких русских слов, которые впитывают в себя много смысла – это как раз признак большей развитости.

Я бы не стал говорить о большей или меньшей развитости языков, но то, что есть отличия языков, связанное и с тем, как складывалась культура страны – это безусловно, никаких тут сомнений нет. Английский язык является более сжатым, более короткие слова, он лаконичен. Английский язык более имплицитен, в нем больше в подтексте, чем в русском языке.

Русский язык и, кстати, немецкий язык тоже. Хотя немецкий язык очень близок к английскому языку по происхождению (английский язык развился из древневерхненемецкого языка), немецкий язык тоже все практически или очень многое выражает непосредственно, без подтекста, без затекста. В английском языке очень много в затексте. Немецкий язык, немецкий перевод английского текста тоже на 10-15%, а иногда на 20% длиннее. Но кто решится сказать, что немецкий язык менее развит, чем английский? Так что нет, я бы насчет развитости не согласился.

Но английский язык, повторяю, более лаконичен, более метафоричен, в нем другая сетка пространства и времени. Английский язык очень, очень временной и пространственный, он это выражает грамматическими категориями, в то время как русский язык все это выражает, как правило, лексически. Ну, дальше уже идет лингвистика: английский язык – очень модальный язык, все это выражено сеткой модальных глаголов, в то время как русский язык все это выражает опять-таки лексически, причем очень богато.

Вот когда Набоков наконец взялся с сыном переводить «Лолиту», которую он написал по-английски, он (как он потом писал) убедился в том, что оба эти языка ему близки и дороги, и оба великолепные, замечательные, изумительные, как он написал, языки. Но дальше он констатировал целый ряд различий, которые, как он сказал, сводятся, в общем, к тому, что русский язык лучше приспособлен для передачи тончайших движений человеческой души, дуновений ветерка и так далее, а английский язык – для описания науки, техники, спорта, а также, как он написал: «Естественных и противоестественных чувств».

МЕДВЕДЕВ: Как сказали бы немцы…

ПАЛАЖЧЕНКО: «Естественных и противоестественных склонностей», по-моему, он сказал. Ну, ясно, что он имел в виду. Понимаете, красивые языки оба, конечно. Два очень красивых языка со своими достоинствами, и я бы не стал их друг другу противопоставлять. Своя красота есть, конечно, и во французском языке. А есть такие языки, красивые и мелодичные, которые нравятся буквально всем (как, скажем, итальянский и чешский), но это уже особая статья. Ну, у них просто свои достоинства.

МЕДВЕДЕВ: Как английский и русский. Я думаю, немцы бы… У них это очень четко прописано, это различие цивилизации и культуры.

ПАЛАЖЧЕНКО: Конечно

МЕДВЕДЕВ: Что английский – язык цивилизации, а русский – это язык культуры.

ПАЛАЖЧЕНКО: Может быть, и так. Я бы сказал, что английский язык – это язык нации очень деятельной, нации, которая на небольшом пространстве создалась и которая потом очень активно расширялась в пространстве, развивалась во времени. Русский язык – это язык народа, которому даны эти бескрайние, так сказать, просторы, с одной стороны, и который поэтому в языковых средствах не очень экономен.

И язык, я бы сказал, все-таки, наверное, более эмоциональный, во всяком случае, и более чувственный такой, я бы сказал, по тому, как много можно заключить иногда в одном слове. Скажем (я часто привожу этот пример), в начале одного из рассказов Куприна есть такая фраза: «Встают разоспавшиеся курсанты». Что такое «разоспавшиеся»? Конечно, одним словом это ни в одном языке невозможно выразить.

Или, например, русский язык в силу уже культурной своей эволюции очень много содержит отрицаний. В русском языке выражается через простое отрицание, с использованием частички «не», огромное количество слов и понятий, причем далеко не всегда отрицательных. Иногда как раз для того, чтобы скрыть отрицание, используется «не». Ни на один европейский язык невозможно хорошо перевести такую фразу: «Открылась дверь и вошел невысокий молодой человек». Я это всех прошу, на славянские языки это можно перевести, не на все. А на другие языки невозможно, потому что – что такое «невысокий»? «Он что, маленького роста?» – они спрашивают.

МЕДВЕДЕВ: «Short» на английский только перевести.

ПАЛАЖЧЕНКО: «Short» – это не то, ничего подобного.

МЕДВЕДЕВ: Не то, да.

ПАЛАЖЧЕНКО: Мы говорим «невысокий»…

МЕДВЕДЕВ: Не маркируя, мы как бы…

ПАЛАЖЧЕНКО: …Именно для того, чтобы показать, что рост его ниже 1 метра 65, но мы это говорить не хотим.

МЕДВЕДЕВ: Да-да-да.

ПАЛАЖЧЕНКО: Обратите внимание, что мы никогда не говорим «невысокая девушка». Девушка у нас или «миниатюрная», или даже «маленькая» не будет звучать плохо.

МЕДВЕДЕВ: Это эвфемистичность.

ПАЛАЖЧЕНКО: А «маленький мужчина» мы сказать не можем, понимаете?

МЕДВЕДЕВ: Суггестивность такая, эвфемистичность языка.

ПАЛАЖЧЕНКО: Вот именно. И когда мы говорим: «Не скажете, сколько времени?» – это не только результат крепостного права и подчиненности среднего человека в России на протяжении всей истории, а это элемент такой вежливости. И это стандартная, конечно, ошибка при переводе на европейские языки, когда это переносят: «Не скажете?»

МЕДВЕДЕВ: Да-да-да.

ПАЛАЖЧЕНКО: «Вы не знаете, где живет такой-то?» На английский дословно переводят, и получается: «Разве вы не знаете, где такой-то живет?»

МЕДВЕДЕВ: Поразил анекдот советских времен: «Скажите, у вас нет рыбы? – Нет, у нас нет мяса. Рыбы нет в магазине напротив».

ПАЛАЖЧЕНКО: Да-да-да. И «нет», вот этот вопрос через отрицание, именно потому, что исторически русский человек в своем подчиненном положении – власти, помещику, коммунистической партии и так далее – он, в общем, не очень ждет положительного ответа. Поэтому задается вопрос вот так: «У вас нет того-то? Вы не скажете? Не знаете?»

МЕДВЕДЕВ: Не скажу.

ПАЛАЖЧЕНКО: Ну да, «Не скажу». Если вам ответят положительно, это большой праздник, это успех. Так что язык своеобразный, и через отрицание выражается огромное количество понятий, при этом отрицание очень простое, всегда через «не». У нас еще есть отрицание, выражающееся через «без», но это уже, как правило, более эмоциональные слова: «безрассудный», «безответственный». Безответственный – это же не просто не ответственный, это нечто большее. Вот так сложился русский язык. Кто-то скажет, что уж слишком много отрицаний, и так далее. Нет, в этом тоже есть своя красота. Тем более, когда в это углубишься и поймешь, почему у нас это так.

МЕДВЕДЕВ: У нас буквально минута в эфире осталась. Последний вопрос, я думаю, имея в виду то, что мы говорили в течение последнего получаса о русском языке. Вы, наверное, скептически смотрите на возможность машинного перевода?

ПАЛАЖЧЕНКО: Ну, скептически, конечно. Потому что пробовали разные подходы. Все эти подходы путем создания алгоритмов, сейчас так называемый статистический подход, который в «Google» используется, на основе сопоставления больших массивов текстов – все эти подходы результата не дают. При этом, что интересно, не происходит улучшение качества.

Сама идея машинного перевода «Google», так называемого статистического перевода, состоит в том, что чем больше вы сопоставляете текстов, являющихся переводами, чем больше вы их в эти алгоритмы, в эти базы данных заносите, тем лучше со временем будет перевод.

МЕДВЕДЕВ: Тем больше вариантов. Ну, как с шахматами, так сказать.

ПАЛАЖЧЕНКО: Ну как, нет. Тем больше вариантов. А наоборот, тем больше происходит нарабатывание тех переводов, которые, грубо говоря, являются правильными.

МЕДВЕДЕВ: Нет, статистически от количества заложенных алгоритмов.

ПАЛАЖЧЕНКО: Нет, они закладывают не алгоритмы. Они тексты закладывают.

МЕДВЕДЕВ: Извините, от количества заложенных вариантов, я имел в виду, текстов.

ПАЛАЖЧЕНКО: Да.

МЕДВЕДЕВ: То же самое с шахматами: чем больше ты заложил в программу возможных вариантов партий, тем более совершенен алгоритм.

ПАЛАЖЧЕНКО: А там нет алгоритма. Дело в том, что нисходящего или восходящего алгоритма, как при генеративной лингвистике, у них нет. Просто на основе сопоставления машина (компьютер, гигантский компьютер) отбирает то, что, как говорится, выдерживает испытание временем. Там у них есть какие-то абсолютно секретные вещи, но самое интересное, что, несмотря на все это, качество перевода «Google» не улучшается.

МЕДВЕДЕВ: Ну да.

ПАЛАЖЧЕНКО: Если бы оно улучшалось, ну хоть чуть-чуть, скажем, за те три-четыре-пять лет, что существует перевод «Google», то это было бы колоссальным шагом вперед. Пока оно не улучшается, хотя люди работают.

МЕДВЕДЕВ: По своему спаму точно могу сказать, нигерийские письма счастья, типа: «Я и миссис Маккубу, жена позднего какого-нибудь Эдуарда Маккубу», – и так далее.

ПАЛАЖЧЕНКО: Да-да-да, улучшения не видно.

МЕДВЕДЕВ: Да, улучшения не видно.

ПАЛАЖЧЕНКО: Пока нет.

МЕДВЕДЕВ: Ну что ж, я думаю, это скорее пессимистично, как в русской культуре, мы апофатически говорим о вещах, через отрицание.

ПАЛАЖЧЕНКО: Нет, это очень оптимистично. Потому что это означает, что так же, как герой Зощенко, который играл на этом треугольничке, боялся за свою профессию…

МЕДВЕДЕВ: Да-да-да.

ПАЛАЖЧЕНКО: …Профессия не умерла, и мы это видим на любом симфоническом концерте. Так же и профессия переводчиков не умрет тоже.

МЕДВЕДЕВ: Вот на этом пессимистичном с точки зрения машины, но оптимистичном с точки зрения человека выводе я хотел бы закончить. И, так сказать, передо мной сидит живое подтверждение того, что профессия переводчика – это внутреннее имманентное состояние культуры, не сервис культуры, а некая, так сказать, очень важная функция культуры. И, собственно, любите переводчиков, слушайте программу «Археология».

Это была программа «Археология». У нас в гостях был Павел Палажченко, переводчик, работавший, в том числе, с лидерами нашего государства. Я – ваш верный археолог Сергей Медведев, за пультом – Иван Куприянов, продюсер программы – Дина Турбовская. Доброй ночи и удачи.

 © Finam.fm

Оригинал записи опубликован на сайте LARIOarea.com Вы можете комментировать здесь или там

Tags: Записи, имя - Павел Палажченко, язык английский
Subscribe

  • Бомж из Комо.

    Комо в российском интернете стал одним из символов размеренной, счастливой роскошной жизни. Говоря "у него вилла на Комо" редко имеют…

  • Мечта Берлускони на озере Комо сбылась.

    Мечта Берлускони на озере Комо сбылась. После многолетних безуспешных попыток прикупить на берегах озера Ларио виллу, наконец, бывший премьер…

  • Обидела художника.

    Capucci, Lacroix, Valentino, Lancetti, Mila Schon, Chanel, Celine, Dior, YSL, Etro, Escada, Donna Karan, Paul Smith, Rolando Santana... Это не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments